Неточные совпадения
Не довольствуясь сим, он
ходил еще каждый день
по улицам своей
деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, — все тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты.
Захар не старался изменить не только данного ему Богом образа, но и своего костюма, в котором
ходил в
деревне. Платье ему шилось
по вывезенному им из
деревни образцу. Серый сюртук и жилет нравились ему и потому, что в этой полуформенной одежде он видел слабое воспоминание ливреи, которую он носил некогда, провожая покойных господ в церковь или в гости; а ливрея в воспоминаниях его была единственною представительницею достоинства дома Обломовых.
А у нас на
деревне такие, брат, слухи
ходили, что, мол, белые волки
по земле побегут, людей есть будут, хищная птица полетит, а то и самого Тришку [В поверье о «Тришке», вероятно, отозвалось сказание об антихристе.
Макаров
ходил пешком
по деревням, монастырям, рассказывал об этом, как о путешествии
по чужой стране, но о чем бы он ни рассказывал, Клим слышал, что он думает и говорит о женщинах, о любви.
Но мы, бегло взглянув на них и кивнув им головой, равнодушно
прошли дальше
по берегу к
деревне.
Они забыли всякую важность и бросились вслед за нами с криком и, по-видимому, с бранью, показывая знаками, чтобы мы не
ходили к
деревням; но мы и не хотели идти туда, а дошли только до горы, которая заграждала нам путь
по берегу.
Они назвали залив, где мы стояли,
по имени, также и все его берега, мысы, острова,
деревни, сказали даже, что здесь родина их нынешнего короля; еще объявили, что южнее от них, на день езды, есть место, мимо которого мы уже
прошли, большое и торговое, куда свозятся товары в государстве.
Когда наша шлюпка направилась от фрегата к берегу, мы увидели, что из
деревни бросилось бежать множество женщин и детей к горам, со всеми признаками боязни. При выходе на берег мужчины толпой старались не подпускать наших к
деревне, удерживая за руки и за полы. Но им написали по-китайски, что женщины могут быть покойны, что русские съехали затем только, чтоб посмотреть берег и погулять. Корейцы уже не мешали
ходить, но только старались удалить наших от
деревни.
Он
ходил по дому,
по саду,
по деревне и полям, точно сказочный богатырь, когда был в припадке счастья, и столько силы носил в своей голове, сердце, во всей нервной системе, что все цвело и радовалось в нем.
— Пусть драпировка, — продолжала Вера, — но ведь и она,
по вашему же учению, дана природой, а вы хотите ее снять. Если так, зачем вы упорно привязались ко мне, говорите, что любите, — вон изменились, похудели!.. Не все ли вам равно, с вашими понятиями о любви, найти себе подругу там в слободе или за Волгой в
деревне? Что заставляет вас
ходить целый год сюда, под гору?
Они тихо
сошли с горы
по деревне и
по большой луговине к саду, Вера — склоня голову, он — думая об обещанном объяснении и ожидая его. Теперь желание выйти из омута неизвестности — для себя, и положить, одним прямым объяснением, конец собственной пытке, — отступило на второй план.
«Нужна деятельность», — решил он, — и за неимением «дела» бросался в «миражи»: ездил с бабушкой на сенокос, в овсы,
ходил по полям, посещал с Марфенькой
деревню, вникал в нужды мужиков и развлекался также: был за Волгой, в Колчине, у матери Викентьева, ездил с Марком удить рыбу, оба поругались опять и надоели один другому,
ходил на охоту — и в самом деле развлекся.
Деревня Нотохоуза — одно из самых старых китайских поселений в Уссурийском крае. Во времена Венюкова (1857 год) сюда со всех сторон стекались золотопромышленники, искатели женьшеня, охотники и звероловы. Старинный путь, которым уссурийские манзы сообщались с постом Ольги, лежал именно здесь. Вьючные караваны их шли мимо Ното
по реке Фудзину через Сихотэ-Алинь к морю. Этой дорогой предстояло теперь
пройти и нам.
От гольдских фанз шли 2 пути. Один был кружной,
по левому берегу Улахе, и вел на Ното, другой шел в юго-восточном направлении, мимо гор Хуанихеза и Игыдинза. Мы выбрали последний. Решено было все грузы отправить на лодках с гольдами вверх
по Улахе, а самим переправиться через реку и
по долине Хуанихезы выйти к поселку Загорному, а оттуда с легкими вьюками
пройти напрямик в
деревню Кокшаровку.
Через год после того, как пропал Рахметов, один из знакомых Кирсанова встретил в вагоне,
по дороге из Вены в Мюнхен, молодого человека, русского, который говорил, что объехал славянские земли, везде сближался со всеми классами, в каждой земле оставался постольку, чтобы достаточно узнать понятия, нравы, образ жизни, бытовые учреждения, степень благосостояния всех главных составных частей населения, жил для этого и в городах и в селах,
ходил пешком из
деревни в
деревню, потом точно так же познакомился с румынами и венграми, объехал и обошел северную Германию, оттуда пробрался опять к югу, в немецкие провинции Австрии, теперь едет в Баварию, оттуда в Швейцарию, через Вюртемберг и Баден во Францию, которую объедет и обойдет точно так же, оттуда за тем же проедет в Англию и на это употребит еще год; если останется из этого года время, он посмотрит и на испанцев, и на итальянцев, если же не останется времени — так и быть, потому что это не так «нужно», а те земли осмотреть «нужно» — зачем же? — «для соображений»; а что через год во всяком случае ему «нужно» быть уже в Северо — Американских штатах, изучить которые более «нужно» ему, чем какую-нибудь другую землю, и там он останется долго, может быть, более года, а может быть, и навсегда, если он там найдет себе дело, но вероятнее, что года через три он возвратится в Россию, потому что, кажется, в России, не теперь, а тогда, года через три — четыре, «нужно» будет ему быть.
…В Москву я из
деревни приехал в Великий пост; снег почти
сошел, полозья режут
по камням, фонари тускло отсвечиваются в темных лужах, и пристяжная бросает прямо в лицо мороженую грязь огромными кусками. А ведь престранное дело: в Москве только что весна установится, дней пять
пройдут сухих, и вместо грязи какие-то облака пыли летят в глаза, першит, и полицмейстер, стоя озабоченно на дрожках, показывает с неудовольствием на пыль — а полицейские суетятся и посыпают каким-то толченым кирпичом от пыли!»
Была раз гроза сильная, и дождь час целый как из ведра лил. И помутились все речки, где брод был, там на три аршина вода пошла, камни ворочает. Повсюду ручьи текут, гул стоит
по горам. Вот как
прошла гроза, везде
по деревне ручьи бегут. Жилин выпросил у хозяина ножик, вырезал валик, дощечки, колесо оперил, а к колесу на двух концах кукол приделал.
Пошли мы
по дороге. Демьян и говорит: «Теперь смотреть нечего на дорогу; где
сойдет с дороги вправо или влево, видно будет в снегу. Где-нибудь своротит, не пойдет же в
деревню».
Пошли мы прочь от следа, влево.
Прошли шагов пятьсот, глядим — след медвежий опять перед нами. Пошли мы опять
по следу, и вывел нас этот след на дорогу. Остановились мы на дороге и стали рассматривать, в какую сторону пошел медведь. Кое-где
по дороге видно было, как всю лапу с пальцами отпечатал медведь, а кое-где — как в лаптях мужик ступал
по дороге. Видно, что пошел он к
деревне.
По вечерам я
ходил к водопаду; там было одно совсем закрытое со стороны
деревни место, и кругом росли тополи; туда-то они ко мне
по вечерам и сбегались, иные даже украдкой.
Два дня ухаживали за ней одни дети, забегая
по очереди, но потом, когда в
деревне прослышали, что Мари уже в самом деле умирает, то к ней стали
ходить из
деревни старухи сидеть и дежурить.
Ходит сон
по селам, дрема
по деревням: ни ближнего говора, ни дальнего людского гомона не слышно.
— Исправник и становой не один раз наказывали, чтобы в каждой
деревне караулам быть, только их николи не бывает, — отвечал Асаф. — Дойдет до тебя черед, с вечера
пройдешь взад да вперед
по улице, постучишь палкой
по клетям да
по амбарам, да и в избу на боковую. Нет, на этот счет у нас слабовато.
— Так ты вздумал и на стороне шашни заводить! — кричал разъяренный тестюшка. — На супрядки
по чужим
деревням к девкам
ходить! Срамить честно́й мой дом хочешь! Так помни, бабий угодник, что батраков у меня вволю, велю баню задать — так вспорют тебя, что вспомнишь сидорову козу. До смерти не забудешь, перестанешь бегать от жены!.. Смей только еще раз уйти на посиделки!
А тут начальство стало и молокан и Божьих людей
ссылать за Кавказ и селить
по деревням, что настроены на подножьях горы Араратской.
По уходе крестьян образцовый хозяин с четверть часа
ходит по лугу и удостоверяется, все ли исправно. Встречаются
по местам небольшие махры, но вообще луг скошен отлично. Наконец он, вяло опираясь на палку, направляется домой,
проходя мимо
деревни. Но она уж опустела; крестьяне отужинали и исчезли на свой сенокос.
Ходил он в
деревне по будням в широком синем затрапезном сюртуке, в серых нанковых штанах и в туфлях на босу ногу.
В Москве у матушки был свой крепостной фактотум, крестьянин Силантий Стрелков, который заведовал всеми ее делами: наблюдал за крестьянами и дворовыми, ходившими
по оброку, взыскивал с них дани,
ходил по присутственным местам за справками, вносил деньги в опекунский совет, покупал для
деревни провизию и проч.
Нелюдно бывает в лесах летней порою. Промеж Керженца и Ветлуги еще лесует [
Ходить в лес на работу, деревья ронить.]
по несколько топоров с
деревни, но дальше за Ветлугу, к Вятской стороне, и на север, за Лапшангу, лесники ни ногой, кроме тех мест, где липа растет. Липу драть, мочало мочить можно только в соковую [Когда деревья в соку, то есть весна и лето.].
Ходит Ярилушка
по темны́м лесам, бродит Хмелинушка
по селам-деревня́м. Сам собою Яр-Хмель похваляется: «Нет меня, Ярилушки, краше, нет меня, Хмеля, веселее — без меня, веселого, песен не играют, без меня, молодого, свадеб не бывает…»
Проходил Самоквасов
по городку вплоть дó вечера и уж думал на другой день квартиры искать в
деревнях подгородных, но ему и тут удалой ямщик пригодился. Только вышел он поутру на улицу, Федор Афанасьич тут как тут — усталых, взмыленных коней проваживает… Окликал его Петр Степаныч.
Он кончил очень некрасной долей, растратив весь свой наследственный достаток. На его примере я тогда еще отроком,
по пятнадцатому году, понимал, что у нас трудненько жилось всем, кто шел
по своему собственному пути, позволял себе
ходить в полушубке вместо барской шубы и открывать у себя в
деревне школу, когда никто еще детей не учил грамоте, и хлопотать о лишних заработках своих крестьян, выдумывая для них новые виды кустарного промысла.
После того
прошло добрых два года, и в этот период я ни разу не приступал к какой-нибудь серьезной"пробе пера". Мысль изменить научной дороге еще не дозрела. Но в эти же годы чтение поэтов, романистов, критиков, особенно тогдашних русских журналов, продолжительные беседы и совместная работа с С.Ф.Уваровым, поездки в Россию в обе столицы. Нижний и
деревню — все это поддерживало работу"под порогом сознания",
по знаменитой фразе психофизика Фехнера.
— Я ехал из своей
деревни жениться, — продолжал Калистратов, тщательно вытирая платком браслет. — Вещей со мною было на сто тысяч. Я
сошел дорогой, а ямщик, ррракалья этакая, хвать
по лошадям. Я догнал сзади и за колеса: тпру, и стой.
Ходишь по земле туда-сюда, видишь города,
деревни, знакомишься со множеством странных, беспечных, насмешливых людей, смотришь, нюхаешь, слышишь, спишь на росистой траве, мерзнешь на морозе, ни к чему не привязан, никого не боишься, обожаешь свободную жизнь всеми частицами души…
Совершенная погибель его была почти несомненна: его часто видали, как он с растрепанными волосами, в одной рубахе, босиком крался
по задним огородам в кабак, чтобы затушить и успокоить свое похмелье;
ходя с крестом
по деревням, он до такой степени напивался, что не мог уже стоять на ногах, и его обыкновенно крестьяне привозили домой в своих почти навозных телегах.
«
Пройти экватор» — значило совершить скандал
по мере сил и умения, как Бог на душу положит. Вскоре, разумеется, явились и виртуозы
по этой части, имена которых гремели на всю столицу, стоустая молва переносила их в захолустья, и слава о подвигах героев расходилась
по весям [Села,
деревни.] и городам российским.
— Нет, не надо! — отвечал тот, не давая ему руки и целуя малого в лицо; он узнал в нем друга своего детства — мальчишку из соседней
деревни — Ефимку, который отлично
ходил у него в корню, когда прибегал к нему
по воскресеньям бегать в лошадки.
С лихорадочною страстностью переезжает он с места на место, всходит на горы и
сходит с оных, бродит
по деревням, удивляется свежести горного воздуха и дешевизне табльдотов, не морщась пьет местное вино, вступает в собеседования с кельнерами и хаускнехтами и наконец, с наступлением ночи, падает в постель (снабженную, впрочем, дерюгой вместо белья и какими-то кисельными комками вместо подушек), измученный беготней и массой полученных впечатлений.
Поэтому нет ничего мудреного, что, возвратясь из дневной экскурсии
по окрестностям, он говорит самому себе: вот я и
по деревням шлялся, и с мужичками разговаривал, и пиво в кабачке с ними пил — и ничего, сошло-таки с рук! а попробуй-ка я таким образом у нас в
деревне, без предписания начальства, явиться — сейчас руки к лопаткам и марш к становому… ах, подлость какая!
— Ты, брат, ешь, — сказал он мне, — в
деревне как поживешь, так желудок такою деятельною бестией делается, просто даже одолевает… Встанешь этак ранним утром,
по хозяйству
сходишь…
Кроме того,
по маленькому двору
ходили куры, которых молодая хозяйка завела, желая сделать у себя совсем
деревню.
В четверг на святой папа, сестра и Мими с Катенькой уехали в
деревню, так что во всем большом бабушкином доме оставались только Володя, я и St.-Jérôme. То настроение духа, в котором я находился в день исповеди и поездки в монастырь, совершенно
прошло и оставило
по себе только смутное, хотя и приятное, воспоминание, которое все более и более заглушалось новыми впечатлениями свободной жизни.
По воскресеньям молодежь
ходила на кулачные бои к лесным дворам за Петропавловским кладбищем, куда собирались драться против рабочих ассенизационного обоза и мужиков из окрестных
деревень. Обоз ставил против города знаменитого бойца — мордвина, великана, с маленькой головой и больными глазами, всегда в слезах. Вытирая слезы грязным рукавом короткого кафтана, он стоял впереди своих, широко расставя ноги, и добродушно вызывал...
Префект-поручик водил Ашанина в
деревню, показывал бедную жизнь анамитов, рассказывал о своих предположениях, о надеждах. Он был крайне гуманный человек и «анамитист», как насмешливо звали его многие товарищи. Он недурно объяснялся по-анамски, стрелял из лука, привык, как и анамиты,
ходить под палящим солнцем без шапки и искренне желал сделать жизнь подчиненного ему населения сносной. Но большая часть анамитов разъехалась.
Особенно во время его болезни и продолжительного выздоровления, видаясь чаще обыкновенного, он затруднял меня спросами и расспросами, от которых я, как умел, отделывался, успокаивая его тем, что он лично, без всякого воображаемого им общества, действует как нельзя лучше для благой цели: тогда везде
ходили по рукам, переписывались и читались наизусть его
Деревня, Ода на свободу.
Кончились запасы — идут, куда понесут ноги: на ближайший хутор, в
деревню, в лимонадную лавочку на 9-ю или на 5-ю версту Балаклавского шоссе. Сядут в кружок среди колючих ожинков кукурузы, хозяин вынесет вина прямо в большом расширяющемся кверху эмалированном ведре с железной дужкой,
по которой
ходит деревянная муфточка, — а ведро полно верхом. Пьют чашками, учтиво, с пожеланиями и непременно — чтобы все разом. Один подымает чашку и скажет: «стани-ясо», а другие отвечают: «си-ийя».
До ближайшей
деревни было верст двенадцать, но попадать туда было крайне замысловато: горой, то есть
по берегу, нельзя было
пройти — не пускали разбушевавшиеся горные речки;
по Чусовой, конечно, можно было попасть, но тяжело было возвращаться назад против течения.
16 июля он отправился из города Сансина на восток
по узкой тропе и,
пройдя 120 миль, 19 сентября достиг реки Амура, где и зазимовал в гольдской
деревне Фурме.
Прозоровские только недели две как вернулись в Москву из
деревни. Иван Андреевич в том же своем стареньком халате, в котором принимал князя Баратова, когда тот приехал делать предложение его дочери, мелкими шажками
ходил по кабинету и не переставал на ходу вертеть двумя пальцами правой руки золотой перетень, надетый на указательный палец левой. Это упражнение с перстнем служило признаком необычайного волнения Ивана Андреевича.